Особое сословие

Особое сословие_рассказ Елены ДубровинойОсобое сословие
Произведение-памятник жертвам ХХ века

– …Вы – соль Земли[1]! – настоятель замолчал, и хотя проповедь его была горячей и ревностной, способной растопить любое оледеневшее сердце, слова предназначались священнослужителям, а не вошедшим в камеру сотрудникам ЧК[2].

– Собирайтесь, попы! Велено в монастырь свезти, – неграмотный чекист без передних зубов победоносно оглядел арестантов и, смакуя свое превосходство, зловеще прошамкал: – Раньше я вам кланялся, буржуи-мракобесы, – теперь ваш черед!..

Священнослужители послушно покинули душную смрадную камеру. Они были в облачениях и с нагрудными крестами. Следом вышли молоденький пономарь и широкоплечий дьякон. Этим Крестовоздвиженским[1] утром их всех забрали прямо с Божественной литургии[2]. Нагло и бесцеремонно. Отворив пинком дверь, ввалились в собор шумной толпой в черных одеяниях, с перекошенными от злобы лицами, с хищными ухмылками, с цепкими глазками, свирепо мерцающими из-под кепок…

***

Народ возмущался аресту, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить святотатство. Настоятель просил дать возможность довести службу до конца[3], но по-бунтарски настроенным, новым, сознательным человекам было в удовольствие глумиться над «отжившими свое поповскими выдумками», они были слишком вдохновлены революционными настроениями, чтобы услышать воззвание к совести из уст идейного врага.

Чекисты никак не ожидали отпора и были убеждены в своей правоте. К тому же не знала границ самонадеянность молодого комиссара, наивно полагающего, что революция в умах граждан уже «совершилась»[4]. Он даже посмеивался над коллегами из других уездов, которые старались производить аресты наиболее авторитетных лиц без свидетелей.

Один из прихожан, человек огромного роста, безбоязненно схватил двоих чекистов за шкирку и выволок во двор. Но когда люди начали теснить к выходу представителей Советской власти, то поднялся сильный шум, была слышна брань, и настоятель принял решение покинуть святое место. За ним последовали священники, дьякон и пономари. Снять священные облачения им не дали.

– У меня решение Исполкома[5] уездного совета! – показывая какую-то помятую бумагу, оправдывался перед возмущенным народом молодой комиссар. Он был неопытен, но ревностно нес свою службу.

– …Это все из-за кирпича. Он тут для воскресной школы лежит, – кто-то в толпе начал по-своему объяснять происходящее недоумевающим односельчанам, – видать, «кому-то» понадобился…

– Уездному отделу народного хозяйства понадобился! Давно отобрать хотят! – вслух припомнила скандал церковная староста Оленька, бойкая женщина средних лет, ее все знали и ей доверяли.

– Нет, товарищи[6]! Список лиц подозреваемых предоставлен в связи с постановлением о борьбе с контрреволюционными вдохновителями! – молодой комиссар воинственно сжал кулак и поднял руку: – Это наш ответ на события в Москве и Петрограде: убит товарищ Урицкий и совершено покушение на жизнь Ленина и Зиновьева!

– …Как нынче сложно говорят!.. Вы не находите? – кутая плечи в ажурную шаль, спросила изящная особа своего немолодого спутника.

– Да-с[7]. Мода. Или удобный маскарад для вздора… – брезгливо заметил он и надел потертую шляпу.

Народ возмущался, было шумно. Суетливые глаза молодого комиссара встретились со спокойным взглядом протоиерея[8]: парень покраснел, боясь, что тот заговорит с ним перед товарищами. Старика он помнил, «по глупости своей» слушал его лекции в гимназии. «Ну так это в прошлой жизни!»…

Настоятель тоже узнал молодого человека: пытливый ум и обостренное чувство справедливости… Он отнесся с пониманием, сделал вид, что не знаком, и обратился к непрошеным гостям с предложением:

– Пройдемте в кабинет? Там и побеседуем.

– Ща будет тебе кабинет! – по-волчьи глядя исподлобья, угрожающе проговорил один из пришлых.

– Что вы делаете, ироды окаянные?! – запричитала старушка в беленьком платочке.

– Ничего не поделаешь, мать, времена нынче революционные, – уклончиво оправдался молодой комиссар. – Зато заживем скоро все!..

– Нельзя так, сынок! – крикнула одна женщина.

– Ох-ох-ох, – подхватила другая, – кака-а-ая стра-асть!..

– …Мы их давно знаем, они не враги революции, – тщетно увещевал мужчина интеллигентной внешности.

– У меня, папаша, распоряжение: всех антиреволюционных элементов временно в монастырь свезти! А иначе как вы хотели, без жертв-то?

– Что же мы теперича будем?! – воскликнула бабушка в черном платочке.

– Вот туда и будете ездить! – с этими словами молодой комиссар покровительственно обнял старушку, зорко наблюдая за тем, как его подчиненные под руки уводят церковнослужителей и размещают в конфискованном у местных «буржуазных элементов» грузовике «Руссо-Балт»[9]. Тот теперь находился в ведении Уездного отдела народного хозяйства.

Двоих пономарей отпустили, сверяясь со списком имен, одного оставили.

– Помилосердствуй, сынок! Стыда у тебя нет! – крикнул старик.

– Не время, отец: борьба с антикоммунистическими агитаторами только начата! – оправдывал кровавую агрессию[10] Советской власти молодой комиссар. Оглядывая растерянным взглядом возмущенную толпу, он уже сожалел о том, что решился на арест прилюдно.

– «Стыдно», дед, в поповские сказки верить! – заступился за своего один из чекистов, его лицо было серым и суровым, глаза с недоверчивым прищуром.

– Это как же, без суда и следствия?! Это что за власть-то?! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Товарищи! Советская власть не враг вам! – рьяно начал агитацию молодой комиссар: – Она рабоче-крестьянская власть! Правдивая!

– А что ж народа не слышит?! – насмешливо заметил кто-то.

– ГубЧК[11] во всем разберется! – слукавил молодой комиссар, заранее зная о решении данного органа относительно дальнейшей судьбы арестантов.

– Братья и сестры! – встав на возвышение, начала взволнованную речь церковная староста, в руках у нее была тетрадь. – Собираем подписи для ходатайства об освобождении в Чрезвычайную комиссию!

Настоятель молча взирал на происходящее. Кругом крики, возмущение, суета… Он проводил хмурым взглядом последнего арестанта, занявшего место на лавке в тентованном кузове, сдернул руку молодого комиссара со своего плеча, и, не теряя достоинства, сам последовал в машину. На ходу протоиерей снял расшитую золотом фелонь[12], оставшись подпоясанным[13], в епитрахили[14] и в белоснежном подризнике. Он не глядя передал ее кому-то, кто протянул руки из толпы… О, эти златотканые крылья – царская порфира для обагренных плеч!..

Водитель, с виду простой деревенский парнишка, завел двигатель с кривого[15], запрыгнул в кабину и громко посигналил, распугивая растерянных прихожан, затем ловко орудуя рычагом и педалью, тронул грузовик с места. В этот момент из толпы выскочил мужчина и попытался влезть в кузов со словами «Я с ними!», но суровый чекист грубо его оттолкнул, и несчастный больно ударился о землю.

– Побойся Бога! – крикнул кто-то.

– Мой бог – Советская власть! – огрызнулся суровый. – Ты чё несешь?! – прошептал он, с упреком глядя на молодого комиссара. – Какой монастырь?!

– Он еще попов «особым сословьем» величал… – ехидно подхватил беззубый, которого суровый тут же грубо оттолкнул, мол, сами разберемся.

– Нельзя на глазах у народа: несознательных тут много, – резонно заметил молодой комиссар, озадачив старого вояку. – Хочешь, чтоб нас прямо тут растерзали? Они настоятеля святым почитают.

Протоиерей сидел рядом, а потому слышал, о чем шептались чекисты: он хмуро взглянул на молодого комиссара, тяжело вздохнул и потупился…

***

Церковнослужители заметно повеселели, оставив позади ужасные условия камеры. Понимали лишь одно: здесь какое-то недоразумение, разберутся и обязательно вернут домой.

– А в какой же монастырь-то? – спросил один священник конвоира, сопровождающего арестантов к грузовику.

– Отставить разговоры! – буркнул тот.

– Матушке надобно сообщить, у нее сердечко слабое! – забеспокоился другой иерей[16].

– Сообщим, – криво оскалился суровый…

Некоторое время все молчали, думая каждый о своем. В кузове царило напряжение, слышно было только, как водитель себе что-то беспечно напевает под нос, ему заунывно вторил вой мотора. Но ехали долго, постепенно среди арестантов завязался разговор.

– Не горюй! – один священник решил подбодрить парнишку-пономаря.

– Мамку жалко: решит, что я преступник, – грустно ответил тот, затем вздохнул и еще печальнее добавил: – Ирину тоже.

– Ничего, когда все кончится, я вас самолично обвенчаю.

Парнишка покраснел и смущенно заулыбался. У него были ясные голубые глаза, добрые и наивные; комиссар, глядя на этого отрока, поежился, глотая предательский ком, подкативший к горлу, и поспешил отвернуться. Пономаря можно было отпустить, и он знал об этом, ведь сбежавший из-под ареста земский староста приходился тому всего лишь дядей, но желание показать свою неуемную старательность и преданность коммунистической партии побуждало к «некоторым перегибам». «Время нынче военное, революционное…» – оправдывал себя комиссар.

– Что ж, на все воля Божья, – вздохнул дьякон, задумчиво глядя вдаль. Он сидел возле выхода, обозначенного отверстием в тенте; за бортом кузова ползли поля да села, торопливо ускользала дорога назад.

– В монастыре, может, и лучше будет… – поддержал разговор один священник.

– Матушка огорчится, всегда боялась переездов, – вздохнул другой иерей, затем, улыбнувшись приятным воспоминаниям, добавил: – Зато сын мечтает путешествовать…

– Отец Ферапонт, завтра же свечи привезут! – вдруг вспомнил пономарь.

Священник в ответ пожал плечами и растерянно посмотрел на настоятеля.

– Оленька встретит, – успокоил пономаря протоиерей.

Так и беседовали арестанты между собой, тихо и мирно. Молчал лишь настоятель, он смотрел прощальным взглядом на каждого: «Хорошие все ребята, молодцы! Никогда за них краснеть не приходилось!..»

Суровый вальяжно распластался на жестком сидении в кабине. Он щурился, затягиваясь терпкой махоркой, ее вяжущий едкий дым щекотал ноздри. Суровый занял место комиссара, потому что хорошо ориентировался в этой местности и показывал дорогу неопытному водителю. Сейчас его помощь не требовалась: дорога была прямой и пролегала через лес.

– А в какой монастырь-то? – с беспечной улыбкой поинтересовался водитель.

Суровый не ответил, лишь многозначительно посмотрел на юнца.

Улыбка исчезла, парень заметно сник. Теперь он смотрел вперед безрадостно, а сентябрьская теплота не умиляла, песня не вязалась. О чем думал суровый, было не ясно. Он по-прежнему курил и щурился.

Водитель притих. Он всячески боролся со своими «бабьими нежностями», ведь «сознательному» человеку «не престало сочувствовать врагам революции». Но на душе неприятно саднило. Парень вспомнил одного из присутствующих священников. Тот приезжал в его сельский приход по воскресениям для службы и останавливался на ночлег в доме напротив, «Мамка еще у него постоянно исповедовалась…» Однажды этот священник ему домой муки привез (У самого детей куча, а он соседу-пропойце кинулся помогать!). И ведь как вовремя: младший брат совсем ослаб!.. Парень хмуро смотрел в дорожную даль, на душе было мрачно.

Беззубый всю дорогу с беспокойством поглядывал на добротные туфли протоиерея: этот трофей он уступил бы разве что суровому. Товарищи были заняты своими мыслями, и потому чекист расслабился, ловко смастерил самокрутку, размял ее грязными пальцами, прикурил, после чего, затянувшись едкой махоркой, выпустил дым в лицо настоятеля и с ехидной ухмылкой протянул:

– Свята-ая святы-ы-ых!

– Святая святым[17], – строго глядя на чекиста, поправил протоиерей.

Комиссар сердитым взглядом усмирил хохочущего товарища и покосился на настоятеля, нарочито придав своему лицу равнодушное выражение.

– Скорее бы вас всех! – обиженно пробубнил беззубый и в подтверждение слов хлопнул кулаком по ладони. – Вот тогда заживе-ем!..

Дорога шла через лес. Кругом тишина. Кое-где виднелись полянки, греющие свою выцветшую травку на остывающем солнце. Аромат грибов и опавшей листвы услаждал дыхание, а ветерок легкой прохладой приятно ласкал лица и клира, и чекистов, трепал волосы, бороды, одежду, убаюкивал… Не обращая внимания на сурового, водитель с чувством полного удовлетворения направил машину прямо в придорожную грязь: лужа оказалась глубокой, машина застряла.

– Ты что делаешь, контра?! – гаркнул суровый и схватил парня за грудки.

Комиссар среагировал быстро: спрыгнул с кузова и оттащил напавшего, следом выволок за рукав и водителя. Затем, поджав губы, он деловито прошелся вдоль лужи, осматривая ее и глубоко увязшее в грязи тонкое, со спицами колесо.

– Толкнуть? – звучным голосом спросил дьякон, он был крепок в плечах и силен.

Конвоиры переглянулись.

Дьякону вызвались помочь двое священников. Они аккуратно сняли верхнее облачение, оставшись в черных подрясниках. Священнические и дьяконские богослужебные одежды благоговейно принял пономарь и неторопливо сложил на коленях. С презрением глядя на это, беззубый брезгливо плюнул и покинул кузов.

Двое других чекистов с усталым видом поднялись со своих мест, чтобы сопроводить настоятеля и пономаря, прижимающего к груди облачение. Арестанты вели себя спокойно, потому особой бдительности и осторожности конвоирам не требовалось.

Грузовик опустел. Комиссар сел на корточки перед водителем и сердито посмотрел на него, ожидая объяснений.

– Не повезу! – отрезал парень. – Хоть режь меня, не могу!

– Та-а-ак, отставить малодушие! – прикрикнул комиссар.

– Ты это чё, специально? – вмешался в разговор беззубый: до него, наконец, дошла суть происходящего.

– Пошел толкать машину! – скомандовал комиссар, но беззубый в ответ лишь хмыкнул, презрительно взглянув на двоих конвоиров, которые приготовились вытаскивать из ямы грузовик, пристроившись рядом с арестантами.

Комиссара нервировало то, как вели себя некоторые из подчиненных. Не будучи образованными, они и понятия не имели о послушании и дисциплине: «сплошь Емели с печи». Его воодушевляло, что не все в рабочем классе и среди крестьян были такими, многие умели подчиняться и с интересом впитывали «проповеди» агитаторов. Но революция вскрыла и иной контингент лиц: такие рьяно рвались к власти, хотя толком не знали, что с нею делать. Единственное, что было в них ценно, а они приняли коммунизм без рассуждений, – фанатизм и жажда крови (удобное оружие против идейных врагов).

редакция 2018 г

© — «Особое сословие» рассказ
 Елены Дубровиной,
http://elena-dubrovina.ru/
рассказ вошел в сборник «Пшеничное сердце»
 
При копировании материалов статьи
ссылка на сайт и указание автора обязательны!

 

ПРИМЕЧАНИЯ


[1] Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня – церковный праздник, празднование установлено 14 сентября (27 сентября по новому стилю), в честь воспоминания о том, как в 325 году равноапостольная царица Елена нашла в Иерусалиме Крест, на котором был распят Христос.

[2] «Литургия» в переводе с греческого – общественное дело, служение. Божественная литургия – самая важная церковная служба, во время которой приносится в бескровную жертву Плоть и Кровь Христа, в виде хлеба и вина, в воспоминание о Нем и в благодарность Ему за Его жертву, принесенную ради всего человечества. Причастие было установлено Самим Христом на тайной вечери «во оставление грехов и в жизнь вечную». Без причастия спасение невозможно. «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, [так] и ядущий Меня жить будет Мною» (Ев. от Иоан.6:53-56).

[3] В «Настольной книге священнослужителя» сказано, что в оскверненном храме совершать Божественную литургию запрещено до тех пор, пока вновь не будет освящен храм. Если осквернение произойдет во время литургии, до великого входа, священник должен прекратить службу, потребить хлеб и вино, приготовленные для совершения таинства Евхаристии (от греч. «благодарение», это главный обряд христианского богослужения, который совершается на Литургии), снять облачение и покинуть храм.

[4] Из знаменитой речи вождя пролетариата В.И. Ленина об октябрьской революции, произнесенной 26 октября 1917 года на II Съезде Советов: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась. Какое значение имеет эта рабочая и крестьянская революция? Прежде всего, значение этого переворота состоит в том, что у нас будет советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии. Угнетенные массы сами создают власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций».

[5] Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

[6] Слово «товарищ» в значении «коллега» или «единомышленник» стало активно употребляться в XIX веке в среде коммунистов взамен аристократических терминов в обращении «господин», «сударь» и т.п. Слово имеет юридическое значение, так как первоначально «товариществом» называли группу людей, соединенных одним делом, коммерческим партнерством. А еще раньше называли себя так бродячие торговцы, ведь слово «товар-ищ» образовано от тюркского словосочетания «имущество» («скот», «товар») и «менять».

[7] Словоерс – частица в русском языке, в XIX веке употреблялась для выражения почтения к собеседнику, служила признаком воспитанности, галантности, часто использовалась в служебной речи, а также для демонстративного самоуничижения перед вышестоящим по званию человеком. Словоерс образован от прибавления к слову вежливого обращения «сударь» или «сударыня», но сокращенного до «-съ»: «да, сударь» – «да-съ». В XX веке словоерс использовался для выделения особо значимых высказываний и для подчеркивания иронии. Интересен тот факт, что слова «сударь» и «сударыня», в свою очередь, тоже являлись сокращением от «государь» и «государыня».

[8] Протоиерей – старший иерей, обычно является настоятелем храма.

[9] «Руссо-Балт» – марка российского автомобиля, выпускавшегося на Русско-Балтийском вагонном заводе, созданном в 1908 г. в Риге, позднее эвакуированном в Москву, в Тверь и в Петроград. Это было акционерное предприятие Российской империи, которое специализировалось на производстве вагонов, керосиновых двигателей, кораблей, самолетов, сельскохозяйственных машин, а также автомобилей различного назначения.

[10] 5 сентября 1918 г. Совет народных комиссаров принял декрет «О красном терроре», содержащее положение о расстреле всех лиц, причастных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам. Красный террор – комплекс карательных мер, проводившихся большевиками в ходе Гражданской войны в России против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. Под обвинение попадали не только военное сопротивление, но священники, дворяне, помещики, зажиточные крестьяне, казаки, интеллигенция, ученые, промышленники и не принимавшее участия в Гражданской войне население.

[11] Губернская чрезвычайная комиссия – высший орган по борьбе с контрреволюцией в губерниях, которому предоставлялось больше прав в части наказаний, нежели уездным ЧК.

[12] Фелонь или риза – верхнее богослужебное облачение православного священника без рукавов. С греч. переводится как «покрывающий всего» и символизирует одежду путников древности (походный плащ апостолов) и напоминает о том, что каждый священник является апостолом и должен проповедовать Учение Христа. Фелонь толкуется как одежда Истины, символизирует всепокрывающую правду Божию, праведность, святость, чистоту Бога и Небесных сил, а ленты, нашитые на ней, изображают потоки крови, которые текли по одежде Христа. Своим видом фелонь напоминает: крылья Ангела, показывая, что Таинства через священника свершает Сам Святой Дух; багряницу, в которую был обличен страждущий Иисус Христос.

[13] Пояс надевается поверх епитрахили и подризника. Он напоминает полотенце, которым опоясывался Иисус Христос, когда омывал ноги своим ученикам на Тайной Вечери. Наличие пояса также означает быть во всеоружии духовном и готовым к служению, бодрствование, собранность.

[14] Епитрахиль – длинная лента, огибающая шею и двумя скрепленными концами спускающаяся вниз, означает соединение в священнике двух должностей – иерейской и диаконской, то есть знаменует двойную благодать, подаваемую священнику не только для служения, но и для свершения Таинств Церкви. Она надевается поверх подризника или рясы. Без епитрахили священник или архиерей не могут священнодействовать. На епитрахили нашивается семь крестов. Шесть спереди (по три на каждой половине), в знак того, что священник может совершать шесть таинств. Еще один крест, седьмой, находится на шее и символизирует то, что священник принял свое священство от епископа и подвластен ему, и несет на себе бремя служения Иисусу Христу.

[15] Двигатель в машинах начала ХХ в. заводился путем вращения кривой рукоятки.

[16] Иерей – означает то же, что и священник только по-гречески.

[17] Возглашение священника, которым он свидетельствует о том, что Святые Дары только для святых, в то же время Церковь именует «святыми» всех ее членов, это так же призыв стремиться к святости. Слова «Святая святым» направляют мысли верующих к осознанию себя недостойными великого таинства Причастия. Во время причащения верующие, принимая Христа под видом хлеба и вина, освящаются, а значит, становятся святыми.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Анти-спам: выполните заданиеWordPress CAPTCHA